НОВОСТИ В УЗБЕКИСТАНЕ
Фото: Эльвина Саркисова
Театр сыграл себя. Премьера «Кабалы святош» в «Ильхоме»
День рождения Марка Вайля «Ильхом» по традиции отмечает не речами, а премьерой. «Кабала святош» по Михаилу Булгакову выходит в год 50-летия театра и говорит не только о памяти его основателя, но и о неизбежном конфликте художника с системой, рассказывает обозреватель «Газеты» Дмитрий Поваров.
Сегодня, 17:35
Культура
Булгаковская «Кабала святош» о французском драматурге Мольере — пьеса с тяжёлой биографией. Для самого писателя она стала историей провала и разрыва. В 1930 году пьесу запретили, через год — после вмешательства Горького — разрешили, переименовав в «Мольера». Разрешение оказалось формой наказания. Спектакль захлебнулся в разгромной критике. После этого Булгаков подал заявление об уходе из МХАТа.
Фото: Эльвина Саркисова.
С Мольером у «Ильхома» отношения давние и личные. Ровно три года назад день рождения Вайля здесь отмечали премьерой «Тартюфа» в постановке Бориса Гафурова. Тогда пьеса была сыграна как спектакль об «Ильхоме» — с его сценическим праздником и неизбежной, малопарадной закулисной реальностью. «Кабала святош» продолжает этот разговор и заявлена режиссёром как вторая часть условного мольеровского диптиха.
К пьесе уже прикасались в конце 1990-х, ограничившись читкой «Жизни господина де Мольера». Теперь пришло время полноценной постановки, и её совпадение с биографией самого Вайля кажется неслучайным: для него театр никогда не был территорией комфорта или компромисса. Подтверждение этому — цитата, с которой начинается спектакль: «Главное требование театра — требование затрагивать проблемы человеческой совести. Дух и совесть — это то, что очень быстро утрачивается и очень тяжело приобретается».
Фото: Эльвина Саркисова.Реклама на Gazeta
Художественный руководитель театр, режиссёр Борис Гафуров и автор инсценировки Александр Плотников создали на основе пьесы собственную сценическую версию, дополнив её историческими параллелями и новыми персонажами. На сцене сталкиваются разные исторические пласты: эпоха Мольера, советский XX век, сегодняшний день. Они не сменяют друг друга, а наслаиваются и конфликтуют.
Сценография и костюмы Ксении Сорокиной сразу задают этот принцип. Задник украшен узорами сюзане, а символом барочной роскоши и одновременно театральной искусственности становится гигантский пластиковый букет, простоявший на сцене все три часа. Людовик XIV легко меняет широкополую шляпу с перьями на чёрный спортивный костюм. Члены Кабалы Священного Писания задрапированы в красную ткань — не плащи, а скорее занавесы. Красный цвет доминирует и работает не как эффект, а как предупреждение.
Фото: Эльвина Саркисова.
Спектакль за три часа, в котором занято большинство участников труппы «Ильхома», выходит за границы одного жанра, хотя классические комедийные номера у ильхомовцев всегда получаются отменно. В первом действии спектакль складывается в один сплошной бойкий аттракцион, раскладывается на интермедии под неприхотливый мотив «Это наш Пале-Рояль, где танцуют пастораль». Впрочем, композитор Санжар Нафиков соткал музыкальную ткань постановки, переключая регистры повествования то в эстрадном ключе, то в жанре хип-хопа, то в хард-роковом драйве.
Фото: Эльвина Саркисова.
Авторы спектакля не скупятся на политическую повестку: вожди и диктаторы разных эпох узнаются через надетые на актёров маски, скопированные с фотографий. Людовик стучит ботинком по столу по-хрущёвски и обещает бульдозером давить «дегенеративное искусство». Для зрителя, склонного к культурным ребусам, введены фигуры Паоло Пазолини и даже его собаки.
Фото: Эльвина Саркисова.
Куда более понятен массовому посетителю персонаж «Гласа народа» (Камила Юсупова), озвучивающий поток раздражённых комментариев в адрес «Ильхома». Он комичен и скорее снижает драматическое напряжение, чем усиливает его, зато работает на ту часть публики, которая приходит в театр за удовольствием, а не за тревогой.
На премьерном показе чувствуется некоторая актёрская скованность молодых актёров, выпускников уже 12-й студии «Ильхома», которые сразу же сумели повариться в таком сложном сценическом материале. После антракта, когда эксцентрика отступает, на первый план выходит звёздный состав, и сомнений в репертуарной судьбе спектакля почти не остаётся.
Фото: Эльвина Саркисова.
Марина Турпищева в роли Мадлены Бежар демонстрирует класс школы драматического искусства: от почти опереточного выхода с лёгким привкусом Гурченко из «Соломенной шляпки» к жёсткой и собранной сцене суда перед Кабалой.
Главным же режиссёрским решением становится разделение роли Мольера на троих актёров. Борис Голендер играет сосредоточенного, усталого мыслителя; Владимир Юдин — живучего конформиста; самая сложная задача достаётся Ольге Володиной. Её Мольер, вынужденный существовать в мужской роли, постепенно обретает интонацию библейского отца, принимающего блудного сына.
Фото: Эльвина Саркисова.
Линия Булгакова (Алексей Петрасов), его диалоги со Сталиным и Мольером, видеопроекции спектаклей Вайля «Полёты Машраба», «Радение с гранатом», «Подражание Корану» выстраиваются в прямую, почти не зашифрованную параллель. Театр здесь показан как пространство реальной расплаты за свободу. А королевский мешочек с тридцатью су за место в зрительном зале начинает звучать как прозрачный намёк на другую, куда более узнаваемую хрестоматийную валюту.
«Для нас выбор сегодня почти без берегов. Мы делаем ровно то, что хотим. Это был сразу же театр, который создали творческие люди, которые до сих пор отвечают на вопрос: как жить. Как жить в искусстве?», — звучит ближе к финалу ещё одна цитата основателя «Ильхома».
Актёры начинают предлагать варианты сидящим в зале, как же всё-таки умер Мольер — если его на сцене играют сразу трое актёров, то и финалов должно быть не меньше. А каждый зритель — как и король — может выбрать понравившийся ему.
Фото: Эльвина Саркисова.
Новая постановка «Ильхома» не предлагает готовых выводов и не настаивает на единственно верной интерпретации. «Кабала святош» фиксирует простую вещь: театр жив до тех пор, пока он не только смешит, но и смущает, а зачастую даже мешает. Как только он становится удобным, он перестаёт быть театром. Иногда за это приходится платить собственной жизнью, как заплатил Вайль. И тогда на сцене вместо громадных искусственных цветов появляются поменьше, но живые.
