НОВОСТИ В УЗБЕКИСТАНЕ
Фото: Анна Шишкина / «Ильхом»
Созданный Марком Вайлем «Ильхом» всегда был театром, открытым для новых имён и творческих замыслов. Режиссёр из России Александр Плотников, окончивший курс режиссуры Камы Гинкаса в Школе сценических искусств Константина Райкина и успевший поучиться на сценариста во ВГИКе, уже стал для «Ильхома» практически своим. Он поставил здесь две значимые для нашей театральной жизни работы — «Свободный аукцион имени Сергея Параджанова» и «Двадцать дней без войны», с которой начался в прошлом году юбилейный 50-й сезон.
Фото: Анна Шишкина
Новая постановка Плотникова «Когда пустыня состарится, она будет вспоминать Бухару», названная по строке одного из произведений персидской поэзии, построена как пьеса-автофикшен. Режиссёр выходит на сцену и играет самого себя — человека, который уже в наше время пытается восстановить судьбу своей прабабушки. Из Бухары на Урал её насильно увёз его прадед, офицер Красной Армии, участвовавший в 1920 году в штурме тогда ещё столицы Бухарского эмирата.
Плотников, который оказывается одновременно автором, режиссёром и актёром, не столько рассказывает о семейном прошлом, сколько помещает себя внутрь истории, в которой один его предок оказался на стороне победителей, а прабабушка — среди побеждённых. Это делает поиск не только историческим или документальным, но и болезненно личным. Режиссёр пытается не просто понять, что произошло с его прабабушкой, но и что именно из этого прошлого досталось ему самому.
Фото: Анна ШишкинаРеклама на Gazeta
Прабабушка прожила на Урале около 20 лет, так и не заговорив по-русски — разговаривать с ней, судя по всему, было некому и незачем. Потом она исчезла в семейном прошлом, ни оставив после себя ни писем, ни фотографий. Именно эта пустота становится главным документом спектакля.
В современной новой драме и документальном театре особенно важна линия, где историческое событие показывается не через «больших людей», а через дневник, письмо, интервью, семейный рассказ, частный архив. У Плотникова ничего этого нет — «чем больше вопросов, тем громче молчание». Впрочем, в аннотации к спектаклю подчёркивается, что перед ним «не стоит задача пересказать семейную трагедию — скорее проследить, как причудливо и неизбежно в нашем общем прошлом оказываются связаны между собой проигравшие и победители, личная память и большая история».
Фото: Анна Шишкина
По поводу «большой истории» сразу становится ясным вектор всех этих поисков. На экране, установленном на заднике сцены, высвечивается цитата ушедшего два года назад узбекского поэта Шамшада Абдуллаева: «Мы все знаем о будущем, потому что нас там не будет, мы ничего не знаем о прошлом, потому что мы там были». Парадоксальность этой фразы и определяет устройство полуторачасового спектакля.
Плотников сталкивает на сцене прошлое, настоящее и будущее, но делает это без обычного набора театральных аттракционов. Здесь почти нет внешних эффектов, которые должны были бы облегчить зрителю движение по сложному историческому материалу. Из декораций — конечно же, песок, которым устлано пространство пола, и несколько прожекторов.
Фото: Анна Шишкина
Задник-экран кажется то полустёртой мозаикой на стене разрушенного во время бомбардировки минарета, то потёртым персидским ковром. На него камеры периодически проецируют действие в одной из гримерок театра, куда периодически исчезают со сцены герои спектакля. Большая будка, напоминающая телефонную, служит своеобразным коммуникатором для общения между живым и ушедшими. Всё сценическое пространство будто наэлектризовано, напряжение нарастает. Впрочем, слова не всегда срываются в крик, а переходят в молчание, от которого становится жутко.
Фото: Анна Шишкина
Особенно жёстко работают факты, которые возникают на экране. Скупые сведения о захвате Бухары, убийствах и насилии появляются почти без комментариев. Парадокс в том, что среди источников — в значительной степени советская библиография. История, которую принято считать «написанной победителями», сама сохранила свидетельства собственного насилия. Нужно было только научиться их прочитывать.
В тексте Плотникова русская речь соседствует здесь с узбекской и фарси. Грязь, ужас, убийство и смерть — с романтической, почти поэтической формой. Приём, конечно, не нов, но режиссёру, что важно, удаётся удержаться от главной его опасности — пафоса. Высокий стиль не отменяет ужаса происходящего и не делает его красивым.
Фото: Анна Шишкина
Режиссёр помог двум другим героям найти точную интонацию, которая отражает их состояние. Камила Якубова в роли прабабушки не пытается сыграть героиню как законченный психологический портрет. Мафруза, Махшид, Махса — каждый новый вариант имени словно ещё дальше отодвигает её от той женщины, которой она когда-то была. Мы не знаем её и, вероятно, уже никогда не узнаем, но чувствуем и горечь её поломанной жизни, и боль разлуки с родиной, и страшную степень её одиночества.
В придуманных словах для красноармейского офицера Плотников уверенно расписывается в своей «антисоветчине». Борис Гафуров предстаёт в новой роли не благостным товарищем Суховым из легендарного «Белого солнца пустыни», а растерянным человеком с отяжелевшим дыханием: он умирает от пули, которая ещё во время штурма Бухары застряла у него под сердцем. Прошлое остаётся внутри человека — даже если он ничего о нём не знает или предпочитает не знать. В какой-то момент, уже ближе к концу спектакля, герой Гафурова вдруг предложит зрителям альтернативную версию истории со счастливым концом, но зритель вряд ли сможет в неё поверить — слишком сильно его «придавило» от увиденного и услышанного прежде.
Фото: Анна Шишкина
Безусловно, новая работа Плотникова — рискованная постановка. Она не стремится понравиться, не предлагает зрителю привычного утешения и едва ли рассчитана на массовый театральный успех. Но «Ильхом» всегда оставался местом, где можно поставить вопрос, на который нет удобного ответа. И если в 51-й сезон театр входит именно с таким спектаклем, то это не столько риск, сколько напоминание о его первоначальном назначении.
